Ромео и Джульетта: похороны заживо

Сергей Обрывалин

Как семейный подряд чиновников Минкульта уничтожает единственный в Москве авторский балетный театр ради земельного участка

Расследование

Пролог. Искусство умирать

В Москве есть один балетный театр, который 60 лет подряд совершал невозможное — существовал вопреки. Вопреки советской бюрократии, вопреки постсоветскому хаосу, вопреки незыблемому закону российской действительности, согласно которому квадратный метр московской земли священнее любого фуэте, а застройщик голоднее любого волка. Театр классического балета Наталии Касаткиной и Владимира Василёва — один из немногих на планете, один из трёх авторских балетных театров во всей России и единственный в столице.

Авторский театр — это не просто место, где танцуют. Это, как если бы Толстой не только написал «Войну и мир», но и лично руководил каждым её изданием, следя за тем, чтобы ни одна запятая не сдвинулась. Касаткина и Василёв сочиняли свои балеты, как хирурги проводят операции — лично, не доверяя чужим рукам. Лучшие российские композиторы: Николай Каретников, Андрей Петров писали музыку специально для них, и эти партитуры исполняются только здесь — больше нигде на планете. Последней премьерой стал «Кракатук» на музыку Эдуарда Артемьева — единственный и последний балет великого композитора, показанный в 2024 году на сцене Большого театра.

Уничтожить этот театр — значит сжечь библиотеку, которую невозможно переиздать. Но кого это волнует, когда на кону земля? Библиотеки горят быстро, а жилищные кооперативы стоят и стоят (пока новый не построят).

Акт первый. Земля обетованная

У этой истории есть пролог, который начинается ещё в девяностых, когда Россия была молода и безрассудна, а слово «культура» ещё не стало синонимом слова «обременение».

Участок земли на Скаковой улице Касаткина и Василёв получили ещё от Бориса Ельцина. Строительство театра было предусмотрено целевой федеральной программой «Культура России» и отдельной строкой выделено в бюджете Российской Федерации. Не «как-нибудь», не «при случае» — отдельной строкой. Государство посмотрело на Касаткину и Василёва и сказало: вы заслужили. Стройте.

Потом грянул дефолт 1998 года, и строительство заморозили. Но даже после этого Министерство культуры ещё несколько лет продолжало выделять средства — на реставрацию расположенного на участке объекта культурного наследия федерального значения «Конюшни Л. Манташева». В 2005 году и этот ручеёк пересох. С тех пор — ни копейки.

Сегодня «Конюшни Манташева» — федеральный памятник, за сохранность которого отвечает театр, — больше похожи на декорацию к фильму о Сталинграде. Часть лепнины обвалилась. Другая часть грозит обрушиться на головы прохожих. Через всё здание — трещины до глубины фундамента, такие, что в них можно просунуть руку. Московские власти грозят театру уголовным делом за ненадлежащее содержание памятника. Театр обращается в Министерство культуры с просьбой выделить средства на реставрацию. Министерство молчит. Ни денег, ни объяснений. Тишина — гробовая, и это не метафора.

Перед нами классическая схема удушения, отработанная до блеска. Шаг первый: перестать финансировать. Шаг второй: подождать, пока объект придёт в аварийное состояние. Шаг третий: возбудить дело за «ненадлежащее содержание». Шаг четвёртый: снести как аварийный. Это, как если бы вы перестали кормить собаку, а потом усыпили её за истощение. Формально всё законно. По существу — убийство.

Акт второй. Арифметика любви

А теперь — самое пикантное. Денег на памятник Касаткиной и Василёва у Министерства нет. Двадцать лет нет. Хроническая, непреодолимая, медицински подтверждённая нехватка средств. Бюджетный голод, против которого бессильна любая федеральная программа.

Но стоит посмотреть, куда деньги есть, — и картина приобретает совершенно иные краски.

Когда Георгий Исаакян — брат Эдиты Исаакян, одного из распорядителей театральных финансов Минкульта — был назначен руководителем Детского музыкального театра Натальи Сац, министерство немедленно выделило на реконструкцию 1,8 миллиарда рублей. Почти 2 миллиарда. Не «потом», не «когда-нибудь», не «в рамках следующей федеральной программы» — сразу. Как по волшебству. Как будто в министерском сейфе лежала заранее подписанная платёжка, которая ждала только правильную фамилию.

Чуть меньшая сумма — ещё 1,3 миллиарда — была выделена на ремонт Новосибирского театра, когда его возглавляли Владимир Кехман и его правая рука Ара Карапетян. Тот самый Кехман, которого потом посадили под домашний арест. Тот самый Карапетян, который теперь назначен спасать — простите, «руководить» — театром Касаткиной и Василёва.

Но и это не всё. Министерство выделяло Кехману с его слов ещё 5—6 миллиардов рублей — на ремонт МХТ имени Горького. Именно в связи с растратой этих средств на Кехмана было заведено уголовное дело. Миллиарды, которые ушли в направлении, слабо совместимом с ремонтом.

Итого: 1,8 миллиарда — брату распорядительницы финансов. 1,3 миллиарда — Кехману и Карапетяну в Новосибирске. 5—6 миллиардов — Кехману на МХТ (с последующим уголовным делом). И ноль — театру Касаткиной и Василёва. Двадцать лет — ноль. Памятник архитектуры рассыпается, Москва грозит уголовным делом, а в министерстве разводят руками: денег нет. Нет на Касаткину. На Исаакяна — есть. На Кехмана — есть. На Карапетяна — есть. На Касаткину — извините.

Если это не избирательное удушение, то что? Если министерство способно в одночасье найти миллиарды для одних театров и двадцать лет «не замечать» другой — это уже не халатность. Это — политика. Целенаправленная, последовательная, с предсказуемым результатом: довести памятник до состояния руин, театр — до состояния банкротства, а потом развести руками и сказать: «Ну что ж, видимо, судьба».

Акт третий. Забытая мелодия для дирижёра

В ноябре 2025 года Министерство культуры вместо исполняющего обязанности художественного руководителя, сына Касаткиной и Василёва, главного режиссёра театра Ивана Василёва назначает художественным руководителем авторского балетного театра Ару Арамовича Карапетяна. Биография этого человека заслуживает экранизации — желательно в жанре криминальной трагикомедии.

Когда-то Ара Арамович начинал как оперный дирижёр. Именно так — дирижёр. Стоял за пультом, махал палочкой, был причастен к музыке. Но — как герой рязановской «Забытой мелодии для флейты», который променял флейту на кресло чиновника, — Карапетян довольно быстро обнаружил, что администрирование приёмистее, чем творчество, кабинет теплее, чем оркестровая яма, а финансовые потоки интереснее музыкальных. Дирижёрская палочка была отложена навсегда. С тех пор Ара Арамович дирижирует исключительно сметами, штатными расписаниями и операциями по ликвидации.

Заметьте: даже в своей прошлой, додиректорской жизни Карапетян был оперным дирижёром. Не балетным. Опера и балет — это как хирургия и стоматология: вроде бы оба — медицина, но вы вряд ли захотите, чтобы стоматолог удалял вам аппендикс. А тут человек, который и оперу-то бросил двадцать лет назад, назначен художественным руководителем (не директором) авторского балета. Это назначение настолько абсурдно, что выглядит почти честным — никто даже не потрудился создать видимость компетентности.

Зато у Ары Арамовича обнаружилась другая, вполне некабинетная сторона натуры. По сведениям источников в Новосибирске, во время работы в театре Карапетян попытался войти в бизнес, связанный с армёнским коньяком. Что-то не поделил с соотечественниками по коньячному цеху — и был жестоко избит с непоправимыми последствиями для здоровья. Дирижёрская карьера, администрирование при посаженном под арест Кехмане, коньячные разборки с тёмным финалом — согласитесь, анкета для художественного руководителя авторского балетного театра несколько нетипичная. Обычно в таких резюме пишут про постановки, награды и гастроли, а не про коньяк и госпитализацию.

Но у Карапетяна есть талант, который перевешивает все биографические шероховатости, — талант, редкий и высоко ценимый в определённых кабинетах. Он умеет закрывать авторские театры. Это его подлинное призвание, его настоящая виртуозность. В этом деле он — Паганини.

Акт четвёртый. «Какой-то театр Покровского»

Несколько лет назад Карапетяна командировали в авторский оперный Театр Бориса Покровского — легендарную московскую площадку на Никольской улице, в двух шагах от Кремля. Задание было немудрёным: подготовить слияние театра с Большим и освободить здание. Карапетян справился с грацией бульдозера на клумбе. Театр Покровского — театр с именем, историей, школой — прекратил существование. Здание было освобождено.

И вот что особенно прекрасно. Ара Арамович не только не стыдится этого эпизода — он им гордится. Хвастается. Публично. С той простодушной радостью, с какой кот хвастается задушенной канарейкой.

«Вы не представляете, как радовались певцы какого-то театра Покровского, — рассказывал Ара Арамович, — когда узнали, что в одночасье стали артистами Большого!»

Вдумайтесь в эту фразу. «Какого-то театра Покровского.» Какого-то. Авторский оперный театр с полувековой историей, созданный одним из величайших оперных режиссёров страны — для ликвидатора это «какой-то». Примерно, как «какой-то Эрмитаж» или «какая-то Третьяковка». Человек, стёрший с карты города уникальный театр, описывает это с интонацией завхоза, который наконец-то списал неликвид со склада и радуется освободившемуся месту. И радость певцов тут — как алиби у вора: «А что такого? Все же довольны!» Пчёлы тоже, наверное, радуются, когда их переселяют в новый улей. Правда, мёд при этом забирают. А улей — сжигают.

Теперь этот человек — с его «каким-то Покровским», с коньячными шрамами и с послужным списком, написанным, судя по всему, на асбесте, — назначен художественным руководителем авторского балетного театра Касаткиной и Василёва. Полагаем, через пару лет он будет рассказывать знакомым, как радовались танцовщики «какого-то балета Касаткиной», когда их наконец-то переселили куда-нибудь подальше от лакомого участка на Скаковой.

Акт пятый. Семейный подряд, или Санта-Барбара Минкульта

Теперь следите за руками — тут начинается фамильное кружево, от которого у любого прокурора должен зачесаться служебный инстинкт.

Карапетян попал в театр Касаткиной и Василёва не с улицы и не по конкурсу. За него похлопотала родственница — Эдита Эдуардовна Исаакян, главный плановик театральных финансов Министерства культуры. Та самая Эдита Эдуардовна, при содействии которой 1,8 миллиарда волшебным образом материализуются для театра её брата, а для театра Касаткиной двадцать лет «нет средств». Она планирует, какой театр получит деньги, а какой будет гнить вместе со своим федеральным памятником, — и она же проталкивает на должность художественного руководителя обречённого министерством театра своего родственника-ликвидатора. В любой стране, где слово «закон» означает чуть больше, чем элемент декора, это называется конфликтом интересов. У нас это называется «кадровая политика». Или, если угодно, «семейные ценности».

А теперь — брат. Георгий Исаакян — руководитель Детского музыкального театра Натальи Сац на проспекте Вернадского. Тот самый, чей театр получил 1,8 миллиарда на реконструкцию сразу после его назначения. И вот тут, как в классическом детективе, разрозненные улики складываются в безупречную мозаику.

Земельный участок на Скаковой — лакомый кусок московской земли, дарованный ещё Ельциным. Самый удобный способ его освободить — слить балет Касаткиной и Василёва с театром Сац и переселить труппу на проспект Вернадского. Сестра морит театр финансовым голодом и назначает ликвидатора. Ликвидатор закрывает театр. Труппу переводят к брату сестры, в его свежеотремонтированное за 1,8 миллиарда здание. Участок свободен. Памятники — снести (об этом ниже). Земля — под жилищный кооператив. Семейная цепочка замкнулась с элегантностью ювелирного замка. Боргезе позавидовали бы. Медичи — сняли бы шляпу.

Акт шестой. «Снесём — и вся недолга»

Если вы думаете, что всё вышеизложенное — плод воспалённого воображения, расслабьтесь. Фигуранты этой истории не утруждают себя конспирацией. Они произносят вслух то, что нормальный человек не решился бы даже подумать в запертой комнате.

Ещё при предыдущем министре культуры, на совещании, в присутствии многочисленных свидетелей было высказано мнение, достойное быть высеченным на камне — если, конечно, этот камень тоже не выведут из реестра: «Касаткина и Василёв уже старые, строить для них театр не имеет смысла. Лучше построим на участке кооператив». Когда прозвучало возражение, что жильё на этом участке строить запрещено — там охранная зона памятников архитектуры, — один из главных руководителей министерства Сергей Геннадьевич Обрывалин ответил с обезоруживающей, почти детской непосредственностью: «Так это же наши памятники. Выведем их из реестра и снесём».

Позвольте повторить для тех, кто с первого раза не поверил. Чиновник Министерства культуры. На официальном совещании. При свидетелях. Предлагает. Снести. Памятники. Архитектуры. Те самые Конюшни Манташева — объект культурного наследия федерального значения, на реставрацию которого когда-то выделялись бюджетные средства, — снести, потому что на их месте удобнее строить кооператив. Каждое слово в этом предложении — как гвоздь в крышку гроба. Причём гроб — для здравого смысла.

Это, как если бы директор зоопарка предложил пустить жирафов на котлеты, потому что вольер можно сдать под парковку. Или если бы главный библиотекарь страны предложил сжечь фонды, потому что стеллажи мешают ремонту. Или — самое точное сравнение — как если бы пожарный, присланный тушить пожар, деловито объяснил погорельцам, что поджигать выгоднее, чем тушить: меньше мороки, а страховка всё покроет.

Сегодня Сергей Геннадьевич Обрывалин — первый заместитель министра культуры. Повышен. В приличных странах за подобные высказывания подают в отставку. В нашей — повышают. Видимо, в знак признания особых заслуг в области сноса. И именно Обрывалин, по его собственному признанию, принял решение о назначении Карапетяна художественным руководителем в театр Касаткиной и Василёва. По предложению Эдиты Исаакян.

Выстроим цепочку ещё раз, медленно, как титры криминальной хроники. Обрывалин — человек, обещавший снести памятники ради кооператива — назначает Карапетяна — профессионального ликвидатора театров с коньячным прошлым — по просьбе Исаакян — родственницы ликвидатора, распорядительницы театральных миллиардов и сестры руководителя театра, куда предположительно планируют слить труппу. Если бы этот сценарий предложили Netflix, его отклонили бы за избыточную карикатурность. В Министерстве культуры карикатурность — это стиль жизни.

Акт седьмой. Как убивают спектакли

Впрочем, зачем строить теории, когда можно просто посмотреть на результат? Ликвидатор уже приступил к работе. Бульдозер заведён, мотор тарахтит.

О том, что в театре Касаткиной и Василёва сменилась не просто власть, а сам воздух, можно судить по одной бытовой детали — из тех, что говорят о человеке больше, чем любое резюме. Из кабинета нового художественного руководителя на этаж вырываются клубы табачного дыма. Ара Арамович курит непрерывно — в том числе на совещаниях, в присутствии подчинённых. Сотрудники давятся, кашляют, но не решаются сделать замечание начальнику. В театре, где шестьдесят лет пахло канифолью и пáхло искусством, теперь пáхнет совещанием в привокзальном буфете. Мелочь? Возможно. Но когда человек не считает нужным соблюдать элементарное уважение к людям, с которыми работает, — ожидать от него уважения к авторскому замыслу было бы наивностью уровня Джульетты.

Карапетян пришёл из Новосибирского театра — того, который получил 1,3 миллиарда на ремонт и руководитель которого сёл под домашний арест. Того самого театра, где Касаткина и Василёв давным-давно впервые поставили «Ромео и Джульетту». А когда через восемь лет они заехали в Новосибирск и увидели свой спектакль, потребовали немедленно его снять, потому что руководство Новосибирского театра изуродовало Ромео и Джульетту до неузнаваемости.

Имеется: земельный участок на Скаковой улице в Москве, полученный от Ельцина. На нём — авторский театр с 60-летней историей и уникальным репертуаром. Рядом — федеральный памятник архитектуры, доведённый двадцатилетним отсутствием финансирования до состояния руин. Имеется: первый замминистра культуры Сергей Обрывалин, который при свидетелях обещал вывести памятники из реестра и снести их, чтобы построить кооператив. Имеется: Эдита Исаакян — распорядительница театральных миллиардов, которая находит 1,8 миллиарда для театра своего брата и ни копейки для театра Касаткиной, и которая попросила Обрывалина назначить в обречённый театр своего родственника. Имеется: Ара Карапетян — бывший оперный дирижёр, ставший профессиональным могильщиком авторских театров, с коньячным эпизодом в биографии и с Кехманом в послужном списке, который уже ликвидировал один театр и с нескрываемым энтузиазмом приступил к следующему. И имеется: Георгий Исаакян — брат Эдиты, руководитель свежеотремонтированного за казённые миллиарды театра, куда, по всей видимости, планируют выселить труппу после слияния.

Каждый персонаж на своём месте. Каждая роль отрепетирована. Миллиарды — распределены по родственникам. Памятники — доведены до руин. Ликвидатор — назначен. Не хватает только жёлтой полицейской ленты с надписью «Место преступления — не пересекать». Впрочем, в Министерстве культуры и её, вероятно, вывели бы из реестра и снесли — лента мешает строить кооператив.

И вот — последняя новость, которая поступила уже во время подготовки этого материала. Ара Арамович Карапетян объявил коллективу, что в марте театр ожидают «серьёзные перемены». Не «новые постановки». Не «гастроли». Не «увеличение финансирования». Перемены. Какие именно — Ара Арамович не уточнил. Да и зачем? Мы все уже знаем его послужной список. Мы знаем, что он сделал с Театром Покровского. Мы знаем, что такое «перемены» в исполнении человека, чья единственная доказанная компетенция — ликвидация авторских театров. По сути, ликвидатор назначил дату похорон. Похорон дела жизни Касаткиной и Василёва — Ромео и Джульетты с улицы Скаковой, которые любили друг друга шестьдесят пять лет и создали искусство, пережившее их обоих. Теперь это искусство хотят похоронить заживо.

Шестьдесят лет уникального искусства. Декорации и костюмы великих художников. Партитуры, которые звучат только здесь. Хореография, которую невозможно восстановить. «Золотая Маска», от которой ещё не остыли руки Машкова. И федеральный памятник, который двадцать лет морят голодом, чтобы потом добить «законным» сносом. Всё это сейчас в руках людей, которым нужен не балет, а земля, — и которые не стесняются говорить об этом вслух, при свидетелях, на совещаниях, с улыбкой людей, привыкших к тому, что за слова в этой стране не отвечают.

Это больше не вопрос, найдётся ли в этой стране хоть кто-нибудь, кто скажет «стоп»? Это, ультиматум. Счёт пошёл на дни. Если в ближайшие две недели никто не вмешается — Ромео и Джульетту похоронят заживо. На этот раз — окончательно.

Редакция следит за развитием событий в режиме реального времени