Как девушка из золотой молодежи променяла Москву на Чернобыль
Глядя на Надежду, трудно поверить, что ей за шестьдесят. Писаная красавица, ноги от ушей, абсолютно живое лицо - выглядит на сорок.
- Надежда, глядя на вас, можно подумать, что слухи о вреде Чернобыльской катастрофы сильно преувеличены, - не удерживаюсь я.
Надежда смеется.
Помощь Суни
В 80-е Надя Петренко - представительница золотой молодежи, какая была в Советском Союзе. Дед Евграф Петренко - старейшина советской геофизики, зампредседателя первой комплексной экспедиции Академии наук по поиску урана, позже - главный инженер на предприятии, где создавали атомную бомбу.
Известным физиком был отец, семья жила на Комсомольском проспекте, Надежда с красным дипломом окончила журфак МГУ, писала про театр и кино в престижную тогда «Советскую Россию». Брала интервью у Смоктуновского, Ахмадулиной...
- Ты - в Чернобыль?! У тебя, наверное, крыша поехала!
Когда Владимир Сунгоркин узнал, куда собралась подающая надежды журналистка, - потерял дар речи. Суня, как его называли, еще не был главным редактором «Комсомольской правды», но уже имел репутацию человека, который знает все и вся.
Официально Надежда работала в другом издании. Но «Комсомолка» располагалась двумя этажами выше, сотрудники там были молодые, шумные.
- Мы вместе тусили, ездили на дачи, устраивали праздники, валялись на снегу, - вспоминает она. - Я была единственной девушкой среди мужчин, все за мной ухаживали. Парни даже пари между собой заключали, кому я уступлю.
В итоге Надежда не уступила никому и влюбилась в инженера Владимира, которого командировали в Чернобыль.
В 1987 году над реактором уже установили саркофаг, но Чернобыльская зона отчуждения была закрытой и просто так туда никого не ждали. Упрямая журналистка разузнала, что где-то там имеется служба под названием «Отдел информации и международных связей», сокращенно ОИИМС и бросилась к Сунгоркину за помощью. Вздохнув, Суня выдал телефон сотрудника хитрой организации.
- Скажи, что от меня, - напутствовал он.
«Угораздило меня туда по любви»
Надя попала в зону в июле 1987-го, через 15 месяцев после взрыва. К этому времени уровень радиации уже снизился - до терпимого по советским временным нормам. Гамма‑излучение в городе составляло 0,9 мР/час. Это было в 90 раз выше московского, но не смертельно.
- Редкая птица теперь долетит до середины Припяти... живой, - шутили ликвидаторы, переиначив фразу Гоголя.
Но любовный подвиг, описанный Петренко, удивляет больше, чем описания чернобыльских реалий. Девчонка в 22 года - неужели не боялась радиации и ее последствий?
- Страх пришел не сразу, - вспоминает автор книги. - В московской тусовке ходили байки про ворон размером со штаны и умирающих собак. Но это были байки. Настоящий ужас накрыл уже на месте, когда стало приходить понимание того, что мы не знаем ничего: ни чем дышим, ни по чему ходим. Можно ли смотреть на солнце или ослепнешь? А что, если я вдохнула и частица залетела?
Петренко описывает территорию вокруг ЧАЭС не просто как место катастрофы, но как уникальный социальный эксперимент. В 1987 году 30-километровая зона представляла собой «уникальный биоценоз»: там собрались не только те, кто действительно хотел помочь, но и в принципе все образцы советского человека: невежественные хамы, обиженные пьяницы, бессовестные рвачи, циничные карьеристы и даже женщины в поиске.
Что гнало людей в зону? Во-первых, деньги. Зарплаты с коэффициентами и надбавками достигали сумм, немыслимых на Большой земле. Во-вторых, тотальная радиационная безграмотность. В-третьих, возможность порвать с прошлым без объяснений с парткомами и неприятных записей в трудовой.
- В Чернобыле, как в магическом кристалле, отразились достоинства, пороки и особенности Советского государства, - констатирует Надежда.
Помидор из-под реактора
Территория официально была зоной трезвости. На въезде даже висел плакат: «Вы въезжаете в зону «трезвости». Только слово «трезвости» кто-то предусмотрительно взял в кавычки.
Над кавычками смеялись все, потому что пили в Чернобыле безбожно. Стресс нужно было чем-то снимать, поэтому алкоголь провозили даже в лифчиках и в трусах.
Надежда показывает фотографию: она, молодая, радостная, стоит в «золотом коридоре», ведущем к разрушенному четвертому блоку. Без всякого респиратора. А на другом снимке - ест помидор, выращенный в теплицах прямо под реактором. Там устроили биологический эксперимент: сажали культуры, водили делегации похвастаться тем, что получилось.
В одной из киевских газет даже статью, посвященную приезду руководителя Международного агентства по атомной энергии, начали фразой: «Ну и хорошо у вас тут», - сказал президент МАГАТЭ, откусывая огурец».
- Помидоры жрали все, - вспоминает Надежда. - Был в этом какой-то чернобыльский кураж.
Особенная примета чернобыльского времени - «чай со вкусом зоны» - на соленой минеральной воде «Боржоми». Водопроводная вода была ненадежна и часто попросту отсутствовала, а воды без газа не продавали.
«Лепестки на дереве»
Одним из гостей презентации книги стал Дмитрий Григорьев - поэт и ликвидатор. Он попал в Чернобыль по военной специальности «радиационная, химическая и биологическая разведка». Правда, разведкой не занимался. В задачу входила утилизация отходов.
26-летний лейтенант командовал 40-летними мужиками, которых оторвали от сохи. Втолковать солдатам про меры безопасности было гиблым делом.
- В мою задачу входило замерить уровень радиации и определить, сколько времени человек может работать. Объясняю, где курить, где брать воду. Прихожу на объект, вижу - «лепестки» сдвинуты, сигарета во рту: «Ну что вы, лейтенант, ничего не случится».
«Лепестки» были легендарными советскими одноразовыми респираторами, которыми снабжали ликвидаторов. Внешне они были похожи на лепесток: матерчатый круг с двумя завязками. От пыли защищали, но их массово игнорировали.
В книге Надежды Петренко есть яркая иллюстрация, как солдаты работали в радиоактивном «рыжем лесу», повесив «лепестки» на ветку, или сбивали радиоактивную корку вообще без респираторов.
Григорьев вспоминает: в какой-то момент, чтобы подействовать на сознание подопечных, ему пришлось заниматься рукоприкладством: «Вижу, что человек без «лепестка», - бью в морду».
Зато за время работы в Чернобыле Григорьев собирал не только дозы радиации, но и частушки, сочиненные на месте. Они были в основном неприличные и касались того, что ликвидаторам грозит импотенция: «Наберешь ты 18 - и поедешь ты домой // Узнавать, как мирный атом действует на орган твой».
Речь идет о 18 бэр - так назывался биологический эквивалент рентгена, иными словами - единица измерения, которая показывала, какой ущерб нанесло облучение организму. Один бэр приравнивался к воздействию одного рентгена. Григорьев рассказывал, как система работала на практике: каждый ликвидатор должен был «набрать» определенную дозу, после чего его отправляли домой. Пропуском считалось 18 бэр: как только ликвидатор достигал этой планки, его вахта заканчивалась.
Обычно 15 - 18 бэр накапливали за несколько месяцев работы. Но все было индивидуально. Надежда Петренко проработала в зоне два года. А сколько бэр накопила за это время - не знает до сих пор.
Учет облучения велся через таблетки-дозиметры, которые, по словам Надежды, всегда показывали одно и то же число 0,01 независимо от того, работал человек на могильниках или в офисах.
- В какой-то момент я просто перестала сдавать свою «таблетку», - рассказывает Петренко. По ее словам, незнание того, сколько ты набрал, было ужасно, но хотя бы избавляло от убивающего психоза.
Женщину пугали, что последствия Чернобыля рано или поздно скажутся. Она заболеет или у нее родится больной ребенок. Но обошлось. На презентации присутствовала дочь автора, Полина, которая родилась уже после эпопеи с ЧАЭС.
- Иногда бывает вредная, поэтому я говорю, что это Чернобыль сказался, - пошутила автор книги.
И тем не менее накопленная доза сказалась на здоровье. Уже когда она жила во Франции, Петренко удалили щитовидку. Женщина до сих пор наблюдается в отделении онкогенетики как «экспериментальная особь».
- Выяснили, что у меня очень хорошая генетика и не было наследственных мутаций, - говорит Надежда.
Долг памяти
Книга писалась 39 лет. Надежда признается, что у нее не было чернобыльской травмы, но чувство долга не позволяло бросить работу: хотела отдать дань памяти людям, многие из которых не дожили до наших дней.
Автор имела доступ к секретной документации в Чернобыле - перепечатывала протоколы правительственной комиссии. Сейчас эти бумаги рассекречены, и шеф‑редактор «Иностранки» Антонина Галль называет книгу не просто мемуарами, а документом эпохи.
В 1991 году во Франции Надежда познакомилась с сотрудником атомного ведомства - он предложил издать книгу, и было подписано соглашение с крупным издательством. Однако проект сорвался: Надежду заподозрили в шпионаже.
После аварии на Фукусиме в 2011-м Надежда предприняла еще одну попытку - написала сценарий, но продюсер отказался от проекта, посчитав тему Чернобыля неинтересной. Позже успех сериала HBO опроверг это мнение.
Нынешняя попытка оказалась удачной: Надежда отправила заметки Антонине Галль, которая настояла на скорейшем завершении работы. «Чернобыль, любовь моя» - первая часть; вторая почти готова, и автор обещает написать ее быстрее, чем за 40 лет.
От спойлеров Петренко уклоняется, обронив только, что Володька, 40-летний инженер, ради которого она сорвалась в Чернобыль, оказался чудаком не на ту букву.
Они расстались. Жизнь Надежды оказалась крутой и интересной. Вышла замуж за французского миллионера - вилла, яхта, Лазурный Берег. Затем последовал развод, жизнь с бедным художником русского происхождения и, наконец, обретение счастья с новым мужчиной, с которым они вместе уже 22 года.
Впрочем, это уже другая история.
Мастерская в мертвой зоне
Среди чернобыльского безумия у Надежды Петренко случались удивительные встречи. Одна из них - Жора Бессонов, киевский ювелир и реставратор. В зону он приехал не за деньгами, а спасать культурное наследие Полесья.
В брошенном доме Жора оборудовал мастерскую и музей. Свозил туда все, что находил в разграбленных хатах: иконы, киоты, деревенскую утварь.
- Икон было много, они стояли на полу у стен в несколько рядов, - пишет Надя. Особую гордость вызывала одна - «Чернобыльская Мадонна»: «Валялась в прихожей, уронили, видимо, когда выносили… Смотрите, цвета Полесья - черный, белый и красный, и сияние… как судьба у здешнего народа, такая… сияющая».
Реставрировать иконы Жора учился на ходу, изобретая собственные методы дезактивации. Надя упоминает «агрегат, состоявший из шприца, резиновой трубки и клизмы» - так, в условиях полного отсутствия нормальной мастерской, он пытался смывать радиоактивную пыль с древних образов, не повреждая живопись.
Дом Жоры стал сердцем «чернобыльской коммуны». Там каждый вечер собирались «все порядочные и интеллигентные люди Чернобыля»: ученые, фотограф Юра Косин, бард Евгения Полякова. Пили чай на соленой минералке (или коньяк, если удавалось провезти), слушали песни под гитару, смотрели честные черно-белые снимки, спорили и просто спасались друг другом от «комбинатовского» ада. Это был островок человеческого тепла. Именно там Надя находила силы не сойти с ума.
